КОРОЛЕВА ПУСТЫНИ

Из палатки навстречу ей вышел невысокий юноша. Пока они пили кофе, он рассказывал ей, что учится в Оксфорде и хочет всю жизнь посвятить археологии.В общем, день прошел в беседе, а вечером, когда новые знакомые расстались, Гертруда не забыла упомянуть в своем дневнике, что молодой человек, похоже, скоро станет выдающимся ученым.
Откуда же нашей героине было знать, что этот «кандидат в ученые» скоро возглавит знаменитое арабское «восстание в пустыне» и звали его Томасом Эдуардом Лоуренсом.
+
0
👍
0
👎
Прочитала про излишнюю худобу Лоуренса в юности - задумалась. А что, если и в том периоде, который будет играть Роберт, он тоже был худым? И Зайцу пришлось сильно похудеть именно для этого? А мы-то семь верст до небес нагородили...И поплакали над ним...
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 20 августа 2012 18:06
👍
0
👎
в ответ на сообщение nata1974 от 20 августа 2012 18:06
Ответ на сообщение от nata1974, 20 августа 2012, 18:06

Прочитала про излишнюю худобу Лоуренса в юности - задумалась. А что, если и в том периоде, который будет играть Роберт, он тоже был худым? И Зайцу пришлось сильно похудеть именно для этого? А мы-то семь верст до небес нагородили...И поплакали над ним...

А рост у Питера О'Тул рост 188 см был
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 20 августа 2012 18:30
👍
0
👎
[i]...
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 20 августа 2012 18:41
👍
0
👎
[i]
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 20 августа 2012 19:03
👍
0
👎
Джераш - это древний город в Иордании. Первые люди жили здесь еще в каменном веке, но настоящий расцвет города произошел, когда это поселение было завоевано римлянами. Они включили Джераш в Десятиградие под названием Гераса и выстроили здесь множество зданий. Это были бани, форум, улицы и площади, храмы на вершинах холмов, фонтаны и укрепленные стены вокруг города. ород был погребен под тоннами песка, и только несколько десятилетий назад его открыли миру. За сохранность и богатство Джераш называют также Восточными Помпеями. Все памятники тщательно сохраняются, а найденные предметы быта, искусства и саркофаги выставляются в местном музее. За старинной городской стеной возникло современное поселение.
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 20 августа 2012 19:14
👍
0
👎
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 20 августа 2012 19:16
👍
0
👎
[b]
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 20 августа 2012 19:27
👍
0
👎
[i]
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 20 августа 2012 19:30
👍
0
👎
А чего вы сами боитесь? Господи, да обычные фобии актрисы. Страх перед толпой, боюсь выступать публично. При этом я получаю удовлетворение от игры «в страхи» на съемочной площадке — это дает мне возможность прожить и пережить неприятную ситуацию эмоционально и освободиться от этого груза… Что вам помогает собраться во время съемок? Я веду дневник. Эти записи помогают сосредоточиться и подготовиться к следующему дублю. Ждать на площадке обычно приходится долго, поэтому все мои записи мои длинные и подробные. Иной раз даже режиссеры просят их посмотреть, чтобы вспомнить, что происходило во время съемки какого-нибудь эпизода. Говорят, перед дублем вы напеваете какую-то ритуальную мелодию? А, это было давно… сейчас уже нет. А вообще ритуалы у вас есть? Отмечаете, например, конец работы над картиной? Нет, я не делаю ничего особенного, никаких сумасшедших покупок бриллиантов. И я не сжигаю в лесу одежду моих персонажей (смеется), я предпочитаю хранить ее в целости и сохранности. Например, после «Малхолланд Драйв» мне позволили сохранить весь гардероб Бетти. Эти вещи очень пригодились через год, когда пришлось переснимать несколько сцен. От «Кинг Конга» мне достались трость и балетные туфельки. А после «Забавных игр» я разжилась двумя диванами — ну теми, на которых нас с Тимом мучают (смеется) и платьем — оно же и сшито было специально на меня… А почему в вашем творчестве так много ремейков? Ой, да ладно, не так уж много ремейков я сделала, чтобы как-то об этом переживать… Кроме того, я — актриса и сделать новый вариант известной роли — это своего рода вызов зрительскому мнению. А правда, что вы официально вышли замуж за Лео Шрейдера в Австралии? А вам от этой новости станет легче жить? Или обидно, что вас не позвали на банкет? Наоми Уоттс: «Я веду дневник» [url=История открытия этой пещеры столь же интригующа, сколь и впервые предстающая глазу наших современников тайна по-своему зрелой и совершенной, но абсолютно неведомой науке культуры доисторического человека: спектрографический анализ показал, что эти наскальные изображения созданы около тридцати двух тысяч лет назад, однако в результате какой-то природной катастрофы вход в пещеру спустя еще четыре тысячи лет оказался герметически запечатан. Между тем возраст того, что принято именовать «человечеством», как считает традиционная наука, намного меньше… Загадка? А может быть, еще один стимул к постижению реальности, несравненно более насыщенной волнующими мистериями и таинственной, нежели видится рациональному интеллекту, твердо убежденному в своем всесилии? Во всяком случае, с таким ощущением встречаешь внезапно вспыхнувший в зале свет после просмотра этой удивительной картины. Читайте книги и ходите пешком, даже на самые далекие расстояния, — напутствовал молодых кинематографистов, критиков и просто энтузиастов Десятой музы этот неутомимый стайер авторского кино. Стоит, думается, прислушаться к совету — а точнее, к завету — художника и мыслителя-гуманиста, несмотря на неисчислимые конфликты и пертурбации начала третьего тысячелетия сохранившего поистине ренессансную веру в глубинное единство бытия на нашей планете, и залог этой веры — беспредельность человеческой воли к познанию. ]источник[/url]
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 20 августа 2012 19:33
👍
0
👎
Светило скупое английскоесолнце, брайтонские домики, сложенные из изъеденного временем камня, обвивал зеленый плющ: друзья благодарили мать героя, маленькую, энергичную и, по словам Черчилля, "чертовски гордую сыном" женщину. Картина выглядела идиллической. Ее сын родился в 1888 году; в 1935-м он на полной скорости вынырнул из-за поворота сельской дороги на мощном мотоцикле, увидел впереди двух мальчиков-велосипедистов, круто вывернул руль - и скончался в местной больнице, так и не придя в сознание. С тех пор над его загадкой бьется не одно поколение писателей и историков: поступки их персонажа алогичны, характер необъясним, в биографии слишком много пробелов. А Сара Лоуренс могла бы многое объяснить тем, кого привлекала личность Аравийца, - если бы захотела, если бы понимала, что сомнения и страхи Неда, вся его судьба вылеплены материнскими руками. Ее главной заботой был Нед, Томас Эдвард Лоуренс: самый некрасивый, слабенький и очень замкнутый. Четыре старших сына оправдали материнские ожидания. Миссис Лоуренс очень не хотела, чтобы ее мальчики женились - и Арни сделал это лишь с ее разрешения, а здоровяк Боб так и остался холостяком. Боб стал миссионером, и мать поехала вместе с ним в Китай; позже, в Англии, состарившаяся Сара жила с сыном в одном доме, и он спешил в ее комнату всякий раз, как только та стучала палкой в пол. А Нед никогда не был вполне ее ребенком - он жил своей жизнью, в которую никого не пускал. Миссис Лоуренс любила младшего сына и не хотела признаться себе в том, что он никогда не был ей понятен - в детстве Нед получал за это тройную порцию розог. Со временем он добился полной и абсолютной свободы - сперва от матери, а потом и от всего остального мира. Миссис Лоуренс помнила, как это началось. В 17 лет ее обожаемый мальчик убежал из дому: утром его комната оказалась пустой. Отец с сыновьями обшарили все окрестности, но Неда нигде не было. Миссис Лоуренс рыдала - она нашла записку, в ней ее малыш писал, что он всегда мечтал об армии и домой больше не вернется. Мистер Лоуренс отыскал Неда. Тот добрался до ближайшей военной части и завербовался в королевскую артиллерию. Отец выплатил армейскому казначейству неустойку и привез сына домой. Юноша похудел, осунулся и выглядел подавленным: армия оказалась какой-то не такой. В казарме парни из простонародья глупо шутили, дрались и воняли - миссис Лоуренс поняла, что Нед и там чувствовал себя чужим. Но больше она не решалась предъявлять права на его душу - с этого дня сын получил независимость. Вскоре он перебрался в отдельный домик, который для него построили на задворках. Там будущий повелитель пустыни жил как отшельник, среди своих книг и записок. Щуплый подросток колесит по всей Англии на велосипеде и зарисовывает старинные замки и рыцарские надгробия - Нед Лоуренс увлекся средневековьем, его идеалом стали тамплиеры. Рыцари Храма жили в бедности и безбрачии, их жизнь была посвящена борьбе и служению ближним. Храмовники воевали за Гроб Господень, охраняли паломников и купеческие караваны и соблюдали суровую бедность: обет послушания, обет молчания, дважды в день - каша из полбы и один плащ на двоих. Позже все изменилось - историю ордена завершили обвинения в святотатстве, ворожбе и содомии, скандальный судебный процесс и костры на парижских площадях. Но юного Лоуренса не интересовали тамплиеры-маги и ростовщики: его идеалом были сражавшиеся во имя Господне аскеты, и он следовал этому идеалу по мере сил. В Оксфорде Лоуренс стал притчей во языцех. Юный историк не завтракал и не ужинал, зимой плавал в проруби, летом въезжал в гору на велосипеде, а с горы нес его на плечах. Днем Нед спал, а ночью занимался, прочитывая по три-четыре книги или упражняясь в стрельбе из револьвера. Нередко парочки, катавшиеся в сумерках на лодках, шарахались от выстрелов - Лоуренс приветливо помахивал им с берега дымящимся "кольтом". Он демонстративно презирал спорт, который в английских университетах XIX века был чем-то вроде второй религии, зато был одним из первых в аудитории - его рефераты отличали глубокие мысли и изысканный стиль... Еще в юности Лоуренс стал человеком-загадкой - многие из современников уверяли, что этого-то он и добивался. Те, кому была не по душе каноническая версия (Лоуренс Аравийский - последний из героев XX века), считали его грандиозной мистификацией, автором которой был он сам. По их мнению, Лоуренс - всего лишь одаренный манипулятор, сумевший точно рассчитать последствия каждого своего шага: в университете он привлекал к себе внимание пестуя собственные странности, повзрослев, превратил свою жизнь в подобие сказки из "Тысячи и одной ночи". Все то, что на самом деле происходило с Томасом Эдвардом Лоуренсом, под его быстрым и блестящим пером приобретало незабываемые краски. Лоуренс обладал фантазией художника, он превращал в приключенческий роман собственную жизнь - а те, кто считал его банальным лжецом, не видели за этим ничего, кроме стремления сыграть - раз и навсегда выбранную роль так, чтобы вызвать как можно больший интерес у публики. За рамками этой идеи оставались выигранная Лоуренсом война в пустыне, книга, которую называли шедевром английской литературы, добровольно выбранная жизнь в полунищете, тесная казарма, в которой он сам себя заточил... В нем уживались крайняя гордость и стремление исчезнуть, раствориться в безликой массе. Друзья были уверены: если бы он и впрямь жил во времена тамплиеров, то закончил бы свои дни в монастыре с очень суровым уставом. Но до конца Лоуренса не знал никто - каждый видел в нем что-то свое и, рассказывая об Аравийце, отстаивал свой собственный миф. Учитель Лоуренса, профессор Джадд (вместе с ним Аравиец отправился в свою первую археологическую экспедицию), в конце тридцатых годов ушел на покой. У него появилось много свободного времени, и его живо интересовал бывший ученик. Профессору казалось, что в Лоуренсе возродился дух одного из сражавшихся в Аравии средневековых рыцарей Храма. Забавнее всего было то, что, говоря об этом, он выстроил целую цепь аргументов. Рыцарь монашеского ордена следовал своду правил, от которых не мог отступить. Те, кто копьем и мечом служил Господу в Сирии и Месопотамии, там, где много веков спустя сражался Лоуренс Аравийский, почитали прекрасную даму, но отвергали чувственную любовь; умерщвляли плоть, ценили честь выше славы, а земное богатство не ставили в грош. Тот, кто ступал на этот путь, не знал ни отчаяния, ни надежды - и жизнь Лоуренса Аравийского целиком и полностью отвечала уставу рыцарей Храма. Он умел обходиться с женщинами - был остроумен, мужествен, нежен, но стоило возникнуть лишь намеку на близость, как собеседница чувствовала: между ними опускался невидимый барьер. Этой стороны жизни для него не существовало. Единственный роман Неда известен со слов девушки, за которой он когда-то ухаживал: ему исполнился двадцать один, ей - девятнадцать, и она была дочкой одного из отцовских арендаторов. Однажды, когда молодые люди остались наедине, Лоуренс закрыл дверь, подбежал к Дженни, взял ее за руку и попросил стать его женой. Девушка расхохоталась - до этого у них и речи не заходило ни о чем подобном, да что там: Нед ни разу ее не поцеловал! Услышав смех, он смутился, покраснел, выпустил ее руку и отошел в дальний угол комнаты - больше Лоуренс об этом не заговаривал, более того, начал сторониться своей подружки. амплиеры занимались самоистязанием: под кольчугами они носили власяницы и в свободное от битв и молитв время бичевали братьев по ордену. Лоуренс нанял специального человека (его звали Джон Брюс), который сек его огромной плеткой - Брюс уверял, что под ее ударами хозяин иногда испытывал оргазм. Земную славу рыцари презирали - и Лоуренс, вернувший королю ордена и титул, заточивший себя в солдатской казарме, ни в чем не уступал знатным сеньорам, спавшим на голой земле, с дырявым плащом под головой... Профессор Джадд развивал цепь аналогий и дальше: тамплиеры презирали женщин, но не отвергали любовь братьев по ордену - среди рыцарей Храма она считалась святой, а значит, и его бывший ученик должен был стать гомосексуалистом. Однако серьезные люди не принимали заключений профессора в расчет. Среди скептиков был и старый знакомый Лоуренса, экс-министр Уинстон Черчилль, зарабатывавший чтением лекций об Англии XX века. Профессорские измышления казались ему сущим бредом - он много разговаривал с миссис Лоуренс, был знаком с братьями полковника, его соратниками и товарищами по Оксфорду. То, в чем пытался разобраться ученый муж, по его мнению, имело совсем другое объяснение. По словам миссис Лоуренс, Нед был очень застенчивым мальчиком: он завидовал рослым и крепким братьям, стеснялся своей неуклюжести, и поэтому обходил стороной девочек, к плетке же его приучила она сама. Мать секла упрямца почем зря, а он привык и даже начал находить в этом удовольствие. Черчилль, слушая миссис Лоуренс, думал, что таким образом ее сын закалял свою волю. Для миссис Лоуренс Нед навсегда остался ее мальчиком - слабеньким и неуверенным в себе. Тот, кого помнила и о ком спорила Англия, был для миссис Лоуренс чужим человеком, не имеющим отношения к ее ребенку. Томаса Эдварда Лоуренса похоронили в соборе. Мраморный саркофаг походил на рыцарские надгробия, только вместо меча закутанный в арабский плащ воин сжимал в руках кривой кинжал. Это был не ее сын - настоящий Нед навсегда остался с ней. Но почему он отправился на край света и не мог найти покоя до самой смерти, миссис Лоуренс так и не придумала. Она не могла себе представить то, что отлично понимали высоколобые друзья сына, писатели, философы, университетские профессора. Им было ясно, что Лоуренс, скромный историк и археолог, временный лейтенант-переводчик, офицер-растяпа, щеголявший в военной форме, красном галстуке и лаковых башмаках от вечернего костюма, раздражавший начальство своими оксфордскими замашками, в пустыне стал идеальным воином. Холодным, расчетливым и безжалостным - таким, каким и должен быть победитель Многим современникам Лоуренса приходилось убивать и отправлять людей на смерть: Черчилль во время Первой мировой командовал стрелковым батальоном, солдатами этой войны были Олдингтон, Хемингуэй, Дос Пасос, Фолкнер, но ни одному из них не удалось распорядиться своей судьбой так, как Лоуренсу - для этого требовалась особая, холодная одержимость. Аравиец ей обладал, и его друзья почти не сомневались в том, что трагическая и эффектная финальная сцена, о которой писали все газеты мира, не была случайностью. И дело не в вине перед людьми, которых он убил, а в ощущении исчерпанности собственной роли. В чувстве пресыщения, усталости от героя и сюжета, знакомом любому писателю.
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 20 августа 2012 19:40
👍
0
👎
[i]
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 20 августа 2012 19:45
👍
0
👎
Встреча с профессором Хогартом В 1907 году Лоуренс поступил в Колледж Иисуса оксфордского университета и посвятил себя изучению археологии. Постоянно совершенствуясь, читая книги, слушая лекции и исправно посещая музей искусства и археологии Эшмолин в Оксфорде, Томас Эдвард особенно заинтересовался средневековой керамикой. Чтобы лучше познакомиться с экспозицией музея, молодой человек вызвался в качестве добровольца поддерживать в нем чистоту и порядок. заметив такую увлеченность студента, а также глубокие знания предмета, владение языками и настойчивость, хранитель Эшмолина - Дэвид Джордж Хогарт, блестящий ученый, археолог и специалист по Ближнему Востоку - сам занялся обучением Лоуренса. Студенту, конечно же, было приятно внимание такого уважаемого человека, и он очень быстро усваивал те знания, что давал ему профессор. Одновременно Лоуренс всё сильнее начал интересоваться историей и культурой Ближнего Востока. В 1909 году ему удалось посетить Сирию. Странствие по этой далекой стране было намного опаснее, чем казалось на первый взгляд. путешественник мог заблудиться в бескрайней пустыне или погибнуть от палящего солнца. Об опасностях, которые поджидают путников на Востоке, Лоуренс прочитал в книге "Путешествие по аравийской пустыне" Чарльза Доути. Доктор Хогарт не советовал ученику отправляться в столь рискованную поездку, однако упрямого смельчака было не остановить: Лоуренсу хотелось узнать, на что он способен, попробовать, каково это - находиться в экстремальных условиях, постоянно подвергая свою жизнь опасности.
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 20 августа 2012 20:44
👍
0
👎
Ник,может нам скорее всего именно вот этот период Лоуренса покажут,хотя будет зависеть какой период жизни Белл режиссер охватит. Но студента Лоуренса мы наверно увидим.
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 20 августа 2012 21:16
👍
0
👎
Выполненный им в конце 20-х годов, когда арабская эпопея осталась позади и отставному полковнику Лоуренсу нужны были деньги, прозаический перевод “Одиссеи” долгое время — вплоть до середины 60-х — считался образцовым. Интересен, кстати, сам выбор текста: возможно, предводитель повстанческой армии, вынужденный смириться с тем, что по возвращении на родину он оказался нужен своим соплеменникам не больше, чем Одиссей женихам, видел параллель между своей судьбой и судьбой греческого скитальца... Собственно, всю свою жизнь он — сознательно или нет — следовал примеру древних. Два года арабской кампании он провозил с собой в седельной сумке “Смерть Артура” Томаса Мэлори — явно подражаяАлександру Македонскому, который не расставался в походах с “Илиадой” и даже клал свиток с поэмой себе в изголовье... “Семь столпов мудрости” писались с оглядкой на Цезаря. Лоуренс сознавал, что он создает современный вариант “Записок о галльской войне”: воспоминания полководца о военной кампании... Темой диссертации Лоуренс избрал архитектурные особенности замков и крепостей, воздвигнутых крестоносцами на территории Сирии, и твердо решил ознакомиться с предметом своих научных штудий на месте. Сирия — как почти весь Арабский Восток в ту пору — находилась под властью турок, отнюдь не поощрявших интереса европейцев к чему бы то ни было на территории Оттоманской империи, в том числе и к древним развалинам. И, готовясь к своему первому путешествию, Лоуренс резонно позаботился не только о том, чтобы перерыть горы литературы, но и о том, чтобы научиться без промаха стрелять из револьвера с обеих рук. Трудно сказать, насколько в Сирии юноше пригодилось знание истории крестовых походов, но владение оружием спасло ему жизнь. Странствуя в горах, он столкнулся с турецким солдатом, не без основания рассудившим, что белый человек в этих местах может быть только шпионом и никем больше, а потому лучше его убить, от греха подальше. Бравый вояка снял с плеча винтовку, прицелился, выстрелил... и промахнулся. Лоуренс выхватил револьвер, однако, движимый состраданием, решил не убивать противника, а лишь слегка ранить — и метким выстрелом снес турку фалангу пальца. От боли тот выронил ружье, после чего Лоуренс, как истинный рыцарь, подошел к нему и предложил свою помощь. Перевязав платком кровоточащую руку турка, он снискал его глубочайшее уважение — тот даже отдал ему своего ослика, состоявшего, как и его владелец, на пищевом довольствии в оттоманской армии, дабы благородный юноша легко мог спуститься с гор в долину, где его ждали друзья–сирийцы...
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 20 августа 2012 21:34
👍
0
👎
[b]13
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 20 августа 2012 21:36
👍
0
👎
Путешествие в Сирию В июле 1909 года Лоуренс отправился в путь, взяв с собой только пистолет, фотоаппарат и необходимую одежду. Вначале он высадился в Бейруте, столице современного Ливана, а оттуда пошел на юг - в Сидон, Баньяс и Сафад. Затем он вновь возвратился в Бейрут, чтобы начать исследование северной части страны. За четыре месяца пребывания на Ближнем Востоке Лоуренс отправил несколько писем матери. Его первое послание повествовало о невероятной сирийской жаре - 41градус в тени, о ранах и болезнях, которые ему пришлось перенести, и даже о том, что кто-то украл его верблюда. Несмотря на все трудности, Лоуренс довольно легко приспособился к жизни арабов, и, благодаря радушию местных жителей, не имел проблем ни с пищей, ни с ночлегом. Пройдя около 1800 км и изучив за это время 36 крепостей и укреплений, построенных во времена Крестовых походов на территории современных Ливана и Сирии, он был очарован арабским миром и решил непременно вернуться сюда снова.
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 20 августа 2012 22:04
👍
0
👎
в ответ на сообщение lady2012 от 20 августа 2012 21:16
Ответ на сообщение от lady2012, 20 августа 2012, 21:16

Ник,может нам скорее всего именно вот этот период Лоуренса покажут,хотя будет зависеть какой период жизни Белл режиссер охватит. Но студента Лоуренса мы наверно увидим.

---- Марина, мне тоже кажется, что будет период 1909-1914 год. Особенно было интересно - когда он начал носить арабскую одежду - уж больно хорошо Роберт в галабии выглядит (фш с постера фильма). И вот точно нашла - в 1911 году на раскопках в Кархемише Лоуренс носил только арабскую одежду!
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 20 августа 2012 22:09
👍
0
👎
Ответ на сообщение от Aigerim_Robsessed, 21 августа 2012, 19:02

хотя бы в этом фильме он не уимрает?

----- нет, за него уже умер Питер О Тул - 50 лет назад
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 21 августа 2012 20:07
👍
0
👎
Первый опыт в разведке Вернувшись в Англию, Лоуренс на основе полученных в путешествии сведений закончил диссертацию, которая на защите была признана блестящей. Впоследствии автор переработал её в книгу, названную "Замки крестоносцев" и опубликованную после его смерти в 1936 году. Хотя часть сведений на сегодняшний момент устарела, работа, проведенная Лоуренсом, до сих пор ценится специалистами по средневековой архитектуре. Защитив диссертацию, Лоуренс получил место в Колледже Св. Магдалины при Оксфордском университете и присоединился к археологической группе доктора Хогарта, планировавшего проведение раскопок в Джераблусе на берегу реки Ефрат. Джераблусом местное население называло хеттский город Кархемиш. На раскопках Лоуренс познакомился и подружился с сэром Чарльзом Леонардом Вулли, который прославился как человек, открывший древний город Ур, упоминавшийся в Ветхом Завете. В Кархемише Лоуренс постоянно носил арабский бурнус с разноцветным поясом, как у местных жителей. Там он подружился двумя арабами: шейхом Хамуди, местным вождем, и механиком Селимом Ахмедом по прозвищу "Дахум", что в переводе с арабского значит "безлунная ночь". Так молодого человека называли за густые, черные как ночь, волосы. Лоуренс сблизился с Дахумом и нанял его в качестве своего помощника. Вместе они проводили всё свободное время, посещали местные деревни, где Лоуренс мог практиковаться в арабском языке. Их дружба оказалась настолько близкой, что в 1913 году британец взял помощника с собой в Англию, чтобы показать другу достопримечательности своей родной страны. Ближе к концу 1913 года Лоуренс получил телеграмму с предложением присоединиться к поисковой экспедиции на Синайском полуострове. Официальной частью поездки считались раскопки и исследования, которые спонсировал Палестинский научный фонд, однако на самом деле ученые должны были собирать шпионские сведения. В начале 1914 года Лоуренс вместе с экспедицией направился к городу Беершеба, расположенному между Средиземным и Мертвым морями, и здесь встретился с капитаном Стюартом Ньюкомбом. Под его руководством участники раскопок добывали информацию о турецких войсках, расположенных всего в 160 км от Суэцкого канала, и составляли карту. Эта информация, полученная буквально накануне Первой мировой войны, оказалась очень ценной для британской армии в Палестине. Так Лоуренс - сознательно или нет - впервые выступил в роли шпиона.
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 21 августа 2012 20:33
👍
0
👎
ЕЩЕ ПРИ ЖИЗНИ он превратился в символ, в заложника собственного мифа, в конце концов сломавшего ему жизнь. Его называли “новым Наполеоном” и “Байроном ХХ века”. Дважды он вынужденно менял имя, не желая иметь ничего общего с растиражированным газетами и обсуждаемым в великосветских салонах образом “благородного мудрого англичанина, несущего свободу и просвещение диким кочевникам”. Он попытался рассказать правду об арабском восстании, написав безжалостные, колючие, полные горечи воспоминания. Сразу же после выхода их по праву признали литературным шедевром. Но и друзья, и враги, выведенные им на страницах книги, никогда не простили ему предельной, почти бесстыдной откровенности этого текста, обнажающего подоплеку событий, внешне подернутых флером “восточной романтики”. И Восток и Запад ждали от него рассказа о благородных бедуинах, превыше всего ценящих свободу, ради которой они, в союзе с самой благородной и свободолюбивой державой Европы, вытеснили из Азии косных жестоких турок. Лоуренс же обнажил политические пружины событий, игру интересов, вспомнил множество эпизодов, участники которых больше всего хотели бы их забыть. При этом его политический анализ и сегодня сохраняет свою актуальность. Что касается стиля, достаточно сказать, что он приводил в восхищение столь рафинированного интеллектуала, как Хорхе Луис Борхес, не раз упоминавшего “Семь столпов мудрости” и в рассказах и в эссе. Как литератором им восхищались Бернард Шоу и Эзра Паунд, как политиком — Клемансо и Черчилль. Среди его первых биографов были Ричард Олдингтон и Роберт Грейвз, а Уистен Хью Оден, обычно весьма сдержанный, одну из самых восторженных своих рецензий написал на сухую и обстоятельную книгу военного историка Лиддела Харта “Лоуренс Аравийский. Человек и легенда”. Редьярд Киплинг, когда друзья пригласили его на обед, где должен был присутствовать Аравиец, как называли Лоуренса в Европе, отменил визит в другой дом, назначенный на тот же вечер, — подобное воспитанный англичанин позволяет себе лишь в экстраординарных ситуациях. Вслед за Вергилиевым Энеем Лоуренс мог бы повторить: “Учись у меня трудам и доблести. Быть счастливым учись у других”. Человек, совершивший поистине невозможное — с горсткой арабских бедуинов отрезавший от Турции, в ту пору великой державы, арабский Восток, — он, едва успев вкусить плоды победы, познал, что всякая победа тут же оборачивается крахом надежд, которые одни и заставляли к ней стремиться. Он мечтал о едином арабском государстве на Востоке. Ему удалось разбить хорошо обученную и вооруженную армию противника, но не удалось убедить союзников выполнить обещания, которые те столь щедро раздавали в разгар войны, когда малейшая случайность могла поколебать шаткое равновесие на фронтах. Черчилль писал: “Продлись мировая война на год дольше... Лоуренс мог бы вступить в Константинополь во главе объединенных племен Малой Азии и Аравии. Вел же он переговоры с Мустафой Кемалем. Так могла бы осуществиться мечта молодого Наполеона о завоевании Востока: вряд ли Лоуренсу недоставало какого–либо из качеств, необходимых для покорения мира... Но враг капитулировал — и тот осталсяне у дел,нелепый, как доисторический монстр, что выброшен из океанских глубин на берег отступившей волной”. “Князь мятежа”, как называли арабы Лоуренса, оказался не нужен.Подобно актеру, который блистательно отыграл свою роль на подмостках и должен уйти, вернуться к серой обыденности, где спешащая из театра публика толкает локтями того, кем только что восхищалась до замирания сердца, он безропотно покинул политическую сцену — но оставил по себе память, пережившую политическую злобу дня, пережившую самую эпоху: оставил одну из самых честных книг о войне, которую читали и будут читать.
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 22 августа 2012 12:54
👍
0
👎
Фрагмент из книги, в которой немецкий режиссер рассказал о себе почти все «Никто не рискнет углубиться в мир кинематографа, не чувствуя себя окруженным сообщниками», — говорил Жан Ренуар и был прав до тех пор, пока его не опроверг Вернер Херцог, «конкистадор бессмысленного», не просто рискующий снимать кино в одиночку, но с каждым своим фильмом совершающий все новые и новые невиданные подвиги (неспроста его дебютная короткометражная работа называлась «Геракл» «Знакомьтесь — Вернер Херцог» не только автопортрет режиссера, это воспоминания искателя приключений, рассказ о послевоенной Европе и самых отдаленных уголках мира и уникальное пособие по выживанию для кинематографиста, который может рассчитывать только на себя. OPENSPACE.RU публикует фрагмент первой главы из книги Пола Кронина «Знакомьтесь — Вернер Херцог» в переводе Елены Микериной. — Когда вы поняли, что посвятите жизнь кинематографу? — Как только я начал мыслить самостоятельно, я уже знал, что буду снимать. Я не выбирал именно профессию режиссера, просто отчетливо понял, что буду делать кино. Мне тогда было четырнадцать, я начал путешествовать пешком и принял католичество, много всего передумал за те несколько недель. После долгой череды неудач я взял и занялся режиссурой, хотя по сей день сомневаюсь, что есть такая профессия. — Вы любите снимать в отдаленных уголках планеты. Когда вы начали путешествовать? — Еще не окончив школу, я на несколько месяцев переехал в Манчестер: у меня там была девушка. С четырьмя парнями из Бенгалии и тремя нигерийцами мы купили в складчину в местных трущобах развалюху. Ну, такую, из типичной застройки прошлого века для рабочего класса. Задний двор весь был завален хламом, а дом кишел мышами. Там я выучил английский. Потом, в 1961 году, когда мне было девятнадцать, я сразу после выпускных экзаменов уехал из Мюнхена в Грецию и до Афин добрался за рулем грузовика в военной колонне. После поехал на Крит, заработал там немного денег и отправился пароходом в Александрию с намерением начать оттуда путешествие по Бельгийскому Конго. В то время Конго только что завоевало независимость, и там воцарилась анархия, а с нею пришло насилие. Меня завораживает мысль, что наша цивилизация — не более чем тонкая корочка льда на поверхности бездонного океана тьмы и хаоса, и в Конго весь этот ужас разом поднялся на поверхность. Лишь позже я узнал, что почти все, кто добирался до самых опасных восточных провинций, погибали. — Так куда вы направились из Александрии? — В основном маршрут пролегал по Нилу до Судана. Оглядываясь назад, я благодарю Бога за то, что на пути в Джубу, которая находится недалеко от восточного Конго, я серьезно заболел. Я понимал, что, если хочу выкарабкаться, надо немедленно возвращаться. Отправился обратно, и, к счастью, мне удалось добраться до Асуана. Тогда еще шло строительство плотины. Бетонную основу подготовили русские, а электронной начинкой занимались немецкие инженеры. Так вот, один из них и нашел меня в сарае с инструментами. У меня был жар, и я даже не мог сказать, сколько времени провел там. Я очень смутно все это помню. Меня искусали крысы — локоть и подмышку, и, похоже, они соорудили гнездо из моего свитера, потому что я обнаружил в нем огромную дыру. Помню, как проснулся оттого, что крыса укусила меня за щеку, я открыл глаза и увидел, как она удирает. Рана не заживала много недель, шрам до сих пор остался. В конце концов я вернулся в Германию, где спустя какое-то время снял два своих первых фильма. Периодически я показывался в Мюнхенском университете — я там вроде как изучал историю и литературу, хотя прилежным студентом меня, конечно, не назовешь. В школе я литературу ненавидел, но лекции одной университетской преподавательницы мне даже нравились. Очень была умная и требовательная дама. За некоторые идеи я ей сегодня очень благодарен. — Как родители отнеслись к вашему решению стать кинорежиссером? — Прежде всего, не стоит говорить о родителях во множественном числе: отец в моей жизни не принимал никакого участия. Правда, в августе 1961 года моя мать, Элизабет, отправила мне два письма — с интервалом в один день, — которые я получил, когда был на Крите. Она писала, что мой отец, Дитрих, намерен во что бы то ни стало отговорить меня от карьеры режиссера: перед отъездом из Мюнхена я заявил, что по возвращении займусь кино. К тому моменту я уже написал несколько сценариев и, кроме того, лет с четырнадцати — пятнадцати отправлял всевозможные предложения продюсерам и телевизионщикам. Но отец не сомневался, что через пару лет от моего идеализма ничего не останется — он считал, что мне никогда не достичь цели. Думал, мне не хватит энергии, упорства и деловой хватки, чтобы выжить в жестком мире кинобизнеса с его интригами.
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 22 августа 2012 13:02
👍
0
👎
[b]
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 22 августа 2012 13:33
👍
0
👎
— Ваши самые ранние воспоминания? — Два эпизода я помню очень отчетливо. Первый — когда бомбили Розенхайм. Мать вытащила нас с братом из постели, завернула в одеяла и потащила на холм за домом, держа по ребенку в каждой руке. Все небо на горизонте было оранжево-красным. Она сказала: «Мальчики, я вас разбудила, потому что вы должны это видеть. Розенхайм горит». Для нас Розенхайм был большим городом на краю света. Сначала шла долина, а через двенадцать километров, в конце долины начинался Ашау, где была больница и железнодорожная станция, и только за ним уже — Розенхайм. В общем, край вселенной, и, конечно, так далеко я никогда не бывал. Самолеты, разбомбившие Розенхайм, судя по всему, направлялись в Италию, но из-за плохой видимости не смогли сбросить там бомбы и, возвращаясь обратно через Альпы, чтобы избавиться от груза, спалили первый город, который разглядели. Второй эпизод — когда я увидел самого Господа. Это случилось в день Санта-Клауса. Шестого декабря всегда появляется Санта с чертиком Крампусом, и с собой у него книга, в которой записаны все твои плохие поступки за целый год. Так вот, входная дверь распахнулась, и на пороге возник человек. Мне было года три, я забился под диван и описался. Человек был в коричневой спецовке, в ботинках на босу ногу, руки все в масле. Вид у него был такой добрый, и посмотрел он на меня так ласково, что я сразу понял: это сам Господь! Потом я узнал, что это просто парень из энергетической компании случайно зашел. Мама рассказывала: когда мне было лет пять или шесть, я сильно заболел. «Скорую» мы вызвать не могли, даже если бы было откуда звонить: дороги занесло снегом. Так что мама закутала меня в одеяла, привязала к санкам и всю ночь тащила в Ашау, в больницу. Через восемь дней она пришла меня навестить — пешком, по глубокому снегу. Я этого не помню, но ее поразило, что я нисколько не скучал. Я вытащил из больничного одеяла нитку и, видимо, восемь дней с ней и играл. Мне не было скучно: эта нитка скрывала в себе множество сказочных историй. — Бавария была в зоне американской оккупации. Вы помните американских солдат? — Конечно. Помню, как в деревню въезжали джипы, и я думал, что в них — все американцы, сколько вообще есть на свете, а их было всего-то человек шестьдесят пять. Они ехали, перекинув ноги через борт, и жевали жвачку. И еще тогда я впервые увидел темнокожего. Раньше я о таких слышал только в сказках и был абсолютно загипнотизирован этим зрелищем. Здоровяк с громоподобным голосом, отличный был парень. Голос его я как сейчас помню. Я болтал с ним часами. Как-то мама спросила меня, как я с ним общаюсь. Она утверждает, что я ответил: «Мы говорим на американском». Однажды он подарил мне жвачку, которую я непрерывно жевал целый год. Конечно, еды не хватало, мы вечно были голодны, и это одна из причин, почему много лет спустя я ощутил такую связь с Дитером Денглером. В фильме «Малышу Дитеру нужно летать» он рассказывает, как сдирал обои со стен в разбомбленных домах. Его мама вываривала эти обои, потому что в клее есть какие-то питательные вещества. Нам такого делать не приходилось, все было не настолько плохо. Один раз рабочие варили на обочине дороги подстреленную ворону, и я впервые увидел кружки жира на воде — это меня потрясло. Я взял автомат из тех, что мы нашли в окрестных лесах, и попробовал сам подстрелить ворону, но меня отбросило на землю отдачей. Мама, которая умела стрелять, вопреки моим ожиданиям не рассердилась и не наказала меня. «Сейчас я покажу тебе, как с этим обращаться», — сказала она. Она рассказала мне о правилах безопасности и научила разряжать автомат, а потом мы пошли в лес, и она стрельнула в толстое буковое полено. Пуля прошла насквозь, помню, как щепки полетели. Мама сказала: «Вот что делает автомат. Никогда не направляй его на человека, даже игрушечный». Меня так поразила эта жестокая мощь, что я разлюбил играть с оружием и с того дня даже пальца ни на кого не наставил. — Каким вы были ребенком? — Я был очень самодостаточен. В Мюнхене мы жили в одной комнате — тут волей-неволей научишься сосредотачиваться на своих мыслях. Четыре человека в крохотном помещении, и каждый занимался своим делом, а я лежал на полу и часами читал книги, не обращая внимания на суету вокруг. Я мог читать весь день, а оторвавшись, обнаружить, что дома уже давным-давно никого нет. Когда мы переехали в Мюнхен, все заботы о семье взял на себя мой старший брат Тилберт. Учиться ему не нравилось, и через пару лет его выгнали из школы. Он сразу занялся бизнесом и стремительно поднялся. К шестнадцати годам он уже был главным кормильцем, и только благодаря ему я мог продолжать учебу, хотя сам тоже старался подработать при случае. Я многим ему обязан. А с моим младшим братом Люки мы много лет вместе работаем. У нас разные отцы, но он мне как родной. В юности у него были способности к музыке, но он быстро понял, что конкуренция среди пианистов чересчур высока, и занялся коммерцией. И тоже молниеносно добился успеха. Думаю, это испугало его, потому что вскоре он уехал в Азию, путешествовал по Индии, Бирме, Непалу и Индонезии. Я написал ему письмо, когда начал снимать «Агирре», и он прилетел к нам в Перу через весь океан и очень помог. В конце концов брат стал работать со мной постоянно и давно уже управляет моей кинокомпанией. — Херцог — ваша настоящая фамилия? — Мой отец носил фамилию Херцог, но после того как родители развелись, мне дали фамилию Стипетич — по матери. Херцог по-немецки значит «герцог», и я подумал, что в кино тоже нужен кто-то вроде Каунта Бэйси или Дюка Эллингтона. Может, это защитит меня от вселенского зла.
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 22 августа 2012 13:37
👍
0
👎
— Какие первые фильмы вы посмотрели? — Два первых в жизни фильма я посмотрел, когда мне было одиннадцать. Тогда по провинциальным школам ездил киномеханик и возил с собой катушки с шестнадцатимиллиметровой пленкой. Первый фильм о том, как эскимосы строят иглу, не слишком меня увлек, хотя я, само собой, был потрясен, что такое вообще возможно. Там был очень занудный текст, и сам фильм был скучный, а кроме того, эскимосы не слишком старались. Второй фильм был о том, как пигмеи в Камеруне строят в джунглях мост из лиан, он был получше. Пигмеи работали на совесть, и меня поразило, что они построили такой хороший мост без единого инструмента. Они перемахивали через реку на лиане, как Тарзан, и свисали с подвесного моста, точно пауки. Для меня это было, конечно, фантастическое зрелище, и я до сих пор люблю пигмеев за то, как они тогда отличились. Потом нам показали еще «Зорро», «Тарзана», «Доктора Фу Манчу» — в основном всякое малобюджетное американское кино. Хотя один из фильмов про Фу Манчу в некотором роде открыл мне глаза.В том фильме в парня стреляют, он падает с шестидесятифутовой скалы, в полете делает кувырок и при этом чуть дергает ногой. Через десять минут те же кадры появляются в другой перестрелке — я узнал их по этой дергающейся ноге. Они дважды использовали одни и те же кадры и думали, что никто не заметит. Я рассказал о своем открытии друзьям и задумался, как же киношникам удалось такое провернуть. До того момента я думал, что фильм вроде как документальный и что все происходящее на экране — правда. И вдруг я понял, как построен сюжет, как монтируется фильм, как заинтересовать зрителя и держать его в напряжении, — и с того дня кино для меня изменилось. — Вы часто говорите, что преклоняетесь перед работами Ф. В. Мурнау. Когда вы впервые увидели фильмы немецких экспрессионистов 20-х годов? — В детстве я этих фильмов не видел. Вообще я посмотрел экспрессионистское кино только много лет спустя, после того как услышал Лотту Айснер (Rosebud Publishing планирует издать ее основополагающую книгу «Демонический экран». — OS). — А авангардное кино того времени смотрели? -Когда мне был.наверно,двадцать один год, молодой человек по имени П. Адамс Ситни привез в Германию довольно много пленок, среди которых были фильмы Стэна Брэкиджа и Кеннета Энгера. Меня поразило, что существует много фильмов, ничуть не похожих на то, что показывают в кинотеатрах. И не важно было, что сам я хотел снимать совсем в ином ключе. Факт, что где-то есть очень смелые люди, которые делают принципиально другое кино, так меня заинтересовал, что я написал статью о них и о некоммерческом кино и предложил ее в один журнал. Статью напечатали в 1964 году. — Я показывал вам список ста лучших фильмов всех времен, составленный одним британским критиком, и меня очень удивило, что многие из них вы не только не видели, но и не слышали о них. — По сравнению со многими режиссерами меня образованным в области кинематографии не назовешь. В среднем я смотрю по фильму в месяц, притом обычно все скопом на каком-нибудь кинофестивале. Я могу вспомнить фильм, который видел много лет назад, — и меня аж пробирает оттого, как он прекрасен. Великие фильмы ошеломляют меня, они для меня загадка. Я не понимаю, как в кино появляется эта поэзия, глубина, вдохновение, красота. Настоящие уроки мне преподали плохие фильмы. Они показывают пример — боже упаси так снимать. Ошибки как раз легко разглядеть. Это касается и моих фильмов. Самым непосредственным и суровым уроком для меня стал первый промах — «Геракл». Хорошо, что я начал с этой короткометражки, а не взялся за что-нибудь куда более для меня важное, потому что после этого фильма я понял, как подходить к делу. По-настоящему учиться можно только на собственных ошибках. — Не могли бы вы рассказать поподробнее о том периоде, когда вы всерьез увлеклись религией? — Как я уже говорил, когда мне было четырнадцать, под воздействием сильных религиозных переживаний я принял католичество. И хотя я уже не принадлежу католической церкви, в некоторых моих работах и сегодня присутствует некий отзвук религии. Кроме того, в четырнадцать лет я впервые отправился в пешее путешествие. Я хотел дойти до Албании, таинственной страны, в то время полностью отрезанной от остального мира. Но меня все равно бы туда не пустили, так что я дошел до Адриатического моря, держась албано-югославской границы, то есть шел буквально метрах в пятидесяти от нее. Перейти границу я так и не отважился. Тогда я первый раз по-настоящему сбежал из дома. — Вы основали свою кинокомпанию совсем в юном возрасте. Все ваши фильмы — включая ранние короткометражки — были выпущены «Вернер Херцог филмпродукцион». Что подтолкнуло вас к столь активному участию именно в продюсировании? — В один прекрасный день мне позвонили какие-то продюсеры и сказали, что их заинтересовало мое предложение. Прежде я избегал встречаться с такими людьми — мне тогда было лет семнадцать, и я понимал, что меня не примут всерьез. Дело в том, что возмужал я довольно поздно и лет до шестнадцати — семнадцати выглядел совсем как ребенок. И я предпочитал писать им или звонить — кстати, то были одни из первых моих телефонных звонков. В общем, после телефонных переговоров они решили работать со мной, хотя у меня и не было режиссерского опыта. И вот я вхожу в кабинет и вижу двух мужчин за большим дубовым столом. Могу воссоздать тот эпизод секунду за секундой. Я стою, совершенно раздавленный, а они смотрят сквозь меня и ждут, как будто решили, что папаша приехал по делам и взял с собой сынка. Первый выкрикнул что-то настолько оскорбительное, что я вычеркнул это из памяти, а второй хлопал себя по боку и гоготал: «Ага! Теперь, значит, детсад хочет снимать кино!» Вся встреча длилась пятнадцать секунд, потом я развернулся и вышел, сознавая, что придется стать самому себе продюсером. Это стало кульминацией многочисленных унижений и неудач, и я принял решение. Я понял, что, если буду предлагать другим продюсировать мои фильмы, придется сталкиваться с подобным отношением до конца дней. Близкая мамина подруга была замужем за богатым промышленником, у которого был огромный особняк, и мама взяла меня познакомиться с ним, чтобы он объяснил, как основать собственную компанию. Он с ходу принялся вопить и орал так целый час: «Что за идиотская затея! Ты просто болван! Ты же никогда не занимался бизнесом! Ты не понимаешь, во что ввязываешься!» Два дня спустя я основал «Вернер Херцог филмпродукцион». — Но вы же в общем не типичный голливудский магнат? — Собственная компания — это вынужденная мера: просто никто не хотел вкладывать деньги в мои фильмы. Кроме того, только свои фильмы я и выпускаю. До начала работы над «Носферату» все производство размещалось в моей тесной квартирке в Мюнхене, где были телефон и пишущая машинка. Грань между личной жизнью и работой фактически отсутствовала. Вместо гостиной была монтажная, в которой я и спал. У меня не было секретаря, никто не помогал мне с налогами, бухгалтерией, контрактами, сценариями, организацией. Я всем занимался сам, и это было абсолютно естественно, просто по-человечески: пока можешь, делай грязную работу. Три вещи — телефон, пишущая машинка и автомобиль — всё, больше для кинопроизводства ничего не нужно. Но, конечно, когда мои работы вызвали интерес у широкой международной аудитории, начались ретроспективы и появилось огромное количество людей, с которыми нужно поддерживать связь, вести дела в одиночку стало слишком трудно. Помню, когда «Двадцатый век Фокс» пожелала участвовать в совместном производстве «Носферату», меня попросили приехать в Голливуд. Мне не хотелось ехать, и я пригласил их в Мюнхен. Встретил четверых представителей «Фокс» в аэропорту и запихнул в свой автобус «фольксваген»: зимнее утро, мороз, в машине нет печки, я везу их в баварский пригород. Позже они были поражены, узнав, что на сценарий в моем бюджете отводилось ровно два доллара: все, что мне было нужно — это двести листов бумаги и карандаш. — Как вы добывали деньги на свои ранние картины? — Я подрабатывал в старших классах — сварщиком в ночную смену на сталелитейном заводе, контролером на парковке, все в таком роде. Вот, наверное, самый ценный совет, который я могу дать тем, кто собирается заниматься кино: пока вы молоды и сильны, пока можете добывать деньги физическим трудом — не занимайтесь офисной работой. И остерегайтесь как огня ужасающе бессмысленных секретарских должностей в кинокомпаниях. Изучайте реальный мир, поработайте на бойне, в стрип-баре вышибалой, надзирателем в психушке. Ходите пешком, учите иностранные языки, освойте профессию, не имеющую отношения к киноиндустрии. В основе режиссуры должен лежать жизненный опыт. Очень многое в моих фильмах — не вымысел, это жизнь, моя жизнь. Читаешь Конрада или Хемингуэя и видишь, сколько в этих книгах правды жизни. Вот уж кто снял бы великие фильмы — хотя хвала небесам за то, что родились они писателями. Для «Геракла», первого моего фильма, нужно было относительно много денег, потому что я хотел снимать на тридцатипяти-, а не на шестнадцатимиллиметровой пленке. Настоящее кино — только 35 мм, все остальное казалось мне любительской съемкой. 35 мм — это размах, независимо от того, есть ли тебе что показать. Приступая к работе, я думал: «Если ничего не получится, я от этой неудачи уже не оправлюсь». Я попал в компанию молодых режиссеров, нас было человек восемь, и почти все немного меня старше. Из восьми задуманных фильмов четыре вообще не состоялись, а три других были сняты, но так и не закончены из-за проблем со звуком.Провал моих товарищей был очень показателен: благодаря этому я осознал, что фильм от начала и до конца зависит от организации и самоотдачи, а не от бюджета. Пароход через гору на съемках «Фицкарральдо» перетащили не деньги, но вера. [url=http://os.colta.ru/cinema/names/details/16310/?print=yes&attempt=2]источник[/url]
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 22 августа 2012 13:49
👍
0
👎
Немного не по теме 4 типа гениальных режиссеров мирового кинематографа Американский журналист и профессиональный режиссер Джон Отт провел аналитическое исследование по типологии режиссеров и выделил четыре вида режиссерских методов работы. CINEMOTION предлагает вам ознакомиться с результатами этого любопытного исследования. Тима Бартона и Кристофера Нолана по последним работам отнесла бы в Плодовитый автор наверно. И почему Кроненберга нет в списках,он бы у меня был бы в группе Мастер цитат
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 22 августа 2012 13:53
👍
0
👎
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 22 августа 2012 16:05
👍
0
👎
Город Петра - одно из современный чудес света. Это древний город, расположенный на территории Иордании, построенный 4000 лет назад. Его особенность является то, что он был фактически вырублен в монолитных скалах красноватого цвета древними набатеями. За время существования Петра была несколько раз завоевана: римлянами, византийцами, крестоносцами. Все они оставили следы своего пребывания в городе. Дворцы, монастыри, склепы и другие сооружения были вырублены в скалах. Попасть с город можно только через узкое ущелье Сик. Туристы могут увидеть знаменитую Сокровищницу, древний театр, монастыри и надгробья, множество склепов. Вся инфраструктура находится вне Петры, в деревне по соседству, что позволяет сохранить его первозданный облик.
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 22 августа 2012 16:09
👍
0
👎
Там где заканчивается сик (ущелье в скалах), открывается древний храм, ныне известный как Аль-Хазне, Храм появляется неожиданно. Поворот, осталось всего несколько шагов до выхода из ущелья, как вдруг в просвет врываются изумительные колонны гигантского двухэтажного фасада , впечатанного в громаду скалы как раз напротив отворенного зева сика. Это настоящая поэма в розовом камне. Высота храма равняется 39 метрам, ширина – 28. Верхний этаж не имеет прохода вовнутрь. Прямоугольники ниш некогда были полностью порожними, пока в последующие времена по прихоти вечно сменяющихся владык в них не выбили фигуры античных богов. Петра являлся торговым городом, поскольку стоял на Великом шелковом пути. Вход в город только один: через почти двухкилометровый извилистый сик. Знаменитый скальный храм-мавзолей, «Сокровищница фараона», как называют её арабы. Точное назначение сооружения до конца не выяснено. Есть предположение, что первоначально это был храм богини Исиды. Во всяком случае, многие черты памятника говорят о том, что его могли построить мастера, знакомые с приёмами зодчества Александрии Египетской. Петра – это удивительный и, судя по всему, очень древний город в самом сердце Иордании. Говорят, что около двух тысяч лет до нашей эры в эти земли пришли набатеи. В архитектурных элементах Петры искусствоведы находят памятники, которые могли принадлежать и древним египтянам, и древним грекам, и древним римлянам. Строительство двух цитаделей в самом сердце Петры приписывают крестоносцам. Но на самом деле, приводя туристов на территорию Петры, экскурсоводы честно признаются: об этом древнем и таинственном городе ничего точно не известно. Говорят, что храмы были построены набатеями, группой семитских племён (400 г. до н.э. – 106 г. н.э.). Набатеи имели свой собственный язык и письменность. Их алфавит похож на арамейский и еврейский. Набатеи принесли вместе с собой в Петру и свои религиозные верования, где превалировало идолопоклонство. Вероятно, набатейцы были арабским племенем, но писали они по-арамейски, используя при этом своеобразный шрифт. Образованный грек родом из Сицилии, по имени Диодор (Diodorus Siculus) в I веке до н. э. писал о набатеях как о воинственном племени приблизительно в 10 000 воинов, коими были все мужчины-набатеи. Они не сеяли, не пахали, не пили вина, не выращивали деревьев и не строили домов. Более того, это чуть ли не каралось смертью. К тому же 10 тысяч набатеев – это слишком мало для государства и храмового строительства. Слова Диодора: «Раньше набатеи жили смирно, получая пропитание от скотоводства, но когда александрийские цари развернули торговое судоходство, набатеи принялись не только нападать на потерпевших кораблекрушение, но стали также строить пиратские корабли и грабить плавающих по морю». Вот и выходит, что были они разбойниками и пиратами. Чрезвычайно колоритная справка из американской энциклопедии: у набатеев была развитая литература, но она не дошла до наших дней и при этом о набатейской литературе нет никаких упоминаний в античных источниках. Более того, знаменитые храмы Петры не имеют надписей. Дополнительное недоумение вызывает то, что набатеи писали вроде бы на диалекте арамейского языка, а не своем древнеарабском. Археологи и исследователи набатейской культуры жалуются, что они не оставили после себя никаких письменных источников, по крайней мере «сакральные рукописные свитки» в тайниках сюрреалистической Петры до сих пор не обнаружены. Посему все что мы знаем о набатеях (очень мало) известно или из упоминаний в Библии, или из Диодора, или из Иосифа Флавия. Самим набатеям было некогда. Предполагают, что Петра - это ритуальные места захоронений. Петра не состоит из храмов, их там всего-то несколько. А в основном – это норы в скалах, небольшие пещеры, явные места захоронений набатеев побогаче. Так что если Петра и был городом при набатеях, то городом мертвых. Почему не нашли останков? За две с половиной тысячи лет их растащила всякая живность Пустые каморки навевают сомнение. Потому что усыпальница обязательно была бы чем-то украшена, каменной резьбой, статуями, были бы найдены хотя бы какие-то предметы культа. Но нет ничего, кроме стен скалы из розового песчаника.
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 22 августа 2012 16:39
👍
0
👎
Величественный замок пустыни – мавзолей Эль-Хазне, или Сокровищница фараонов, как его называют в Иордании, – главная жемчужина Петры. Целиком вырезанный из скалы, мавзолей так и не имеет четко установленного историками предназначения. Сокровищницей его называют, основываясь на догадках об использовании большой каменной урны на верхушке фасада. Загадкой также остается и точный метод строительства, а вернее – вырезания Эль-Хазне из толщи камня.
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 22 августа 2012 17:34
👍
0
👎
Люблю я пустыню, пустыню,царицу земной красоты. Моря, и долины, и фьорды, и глыбы тоскующих гор лишь краткой окутает лаской, на миг убаюкают взор, а образ безмолвной пустыни, царицы земной красоты, войдя, не выходит из сердца, навек отравляет мечты. В молчании песков беспредельных я слышу неведомый шум, как будто в дали неоглядной встаёт и крутится самум , встаёт, и бежит, пропадает,- и снова молчанье растёт, и снова мираж лучезарный обманно узоры плетёт . И манит куда - тодалёко незримая чудная власть, и мысль поднимается к небу, чтоб снова бессильно упасть, как будто бы жизнь задрожала с напрасной мечтой и борьбой, и смерть на неё наступила своею тяжёлой стопой. (К. Бальмонт)
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 22 августа 2012 20:30
👍
0
👎
Дэвид Джордж Хогарт (1862-1927) Английский археолог Дэвид Джордж Хогарт, оказавший большое влияние на Лоуренса, родился в 1862 году. Он был блестящим ученым, известным своими раскопками на Кипре, Крите, в Египте и Сирии; кроме того, он занимал высокое положение в британской морской разведке. С 1909 по 1927 год доктор Хогард работал главным хранителем музея Эшмолин. Именно здесь он познакомился с Лоуренсом, заметил его талант и взял к себе ассистентом. Снабдив ученика необходимой информацией о ближнем Востоке и элементарными знаниями арабского языка, Хогарт позволил ему, хоть и без особого энтузиазма, присоединиться к раскопкам в Кархемише. Доктор Хогарт всячески опекал Лоуренса, а с началом Первой мировой войны дал ему рекомендации для вступления в одну из дивизий британской армии. Ученый был одним из немногих людей, понимавший сложный характер Аравийца. Лоуренс говорил о своем учителе: "Доктор Хогарт был единственным, кто понимал мои поступки, не требуя от меня объяснять их". Когда ученик узнал о смерти профессора, то написал одному из своих друзей: "Доктор Хогарт был мне как отец, которому я мог безоговорочно верить. Он понимал мои проблемы. Его знания вели меня к достижению цели моей жизни".
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 22 августа 2012 20:38
👍
0
👎
Нашим общим исповедником ментором и советчиком был Хогарт с его уроками истории и историческими параллелями, выдержкой и отвагой. В глазах стороннего наблюдателя он был миротворцем (я же весь состоял из когтей и клыков, во мне сидел настоящий дьявол); благодаря его авторитету с нами считались и прислушивались к нашему мнению. Он был наделен тонким ощущением истинных ценностей и учил нас видеть силы, скрытые под завшивленными лохмотьями и изъязвленной кожей той массы людей, какой предстали перед нами арабы. Хогарт был нашим арбитром и несравненным историком, передавал свои знания и делился осторожной мудростью при каждом удобном случае, потому что верил в наше дело. Семь столпов мудрости
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 22 августа 2012 20:43
👍
0
👎
Начало войны В июле 1914 года, после убийства эрцгерцога Австрийского Фердинанда, грянула Первая мировая война, быстро охватившая весь европейский континент. Лоуренс, который в это время находился в Англии, сразу же попытался поступить добровольцем в армию, но был забракован из-за своего хилого телосложения и невысокого роста - дело в том, что в связи с большим наплывом желающих послужить родине, норма роста была увеличена. Потому Лоуренс, по рекомендации доктора Хогарта, был зачислен в географический отдел генерального штаба, где ему поручили на основе добытых ранее сведений, составить карту расположения турецких войск на Синайском полуострове. экспедиция с безобидным названием "Обследование Синая" руководил лорд Герберт Китченер, тогдашний военный министр Британии. В 1915 году Лоуренс подготовил доклад "Пустыня Син", который должен был служить "прикрытием" военно-разведывательной цели проекта. подобная рискованная деятельность всё больше захватывала молодого искателя приключений. В декабре 1916 года Лоуренса, в признание его заслуг, перевели в Бюро по арабским делам в Каире - это было новое подразделение в составе британской разведки, которое возглавил Хогард. В задачи Бюро входил сбор сведений и передача их в штаб-квартиру. нужно заметить, что работа по составлению топографических карт была важнейшей частью планирования крупномасштабных боевых операций и требовала большого мастерства. Лоуренс отправился в Каир, где занялся подготовкой "Справочника турецкой армии". Кроме того, как человек, свободно владеющий арабским языком, он проводил допросы турецких военнопленных. В 1915 году во Франции в ходе одного из боев был убит брат Лоуренса - Фрэнк, а чуть позже, в том же году, в авиакатастрофе погиб брат Уилл. Лоуренс был в отчаянии. Он писал другу: "Это несправедливо, что я до сих пор жив и буду продолжать мирно существовать".
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 22 августа 2012 21:32
👍
0
👎
ну ничего себе темка разговора
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 23 августа 2012 21:36
👍
0
👎
[b]"
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 24 августа 2012 11:36
👍
0
👎
после выхода “Семи столпов мудрости”, недоброжелатели обвиняли его в том, что за десять лет, проведенных среди арабов — сперва на раскопках, а потом в лагере повстанцев, — он “привык думать по–арабски”, и его английский язык оказался непоправимо испорчен, превратившись в арабский, задрапированный английскими словами. Сам Лоуренс в разговоре с Робертом Грейвзом обмолвился, что знание им арабского сильно преувеличено: за время работы в археологических экспедициях он “на слух” выучил около четырех тысяч слов — для арабского, богатого лексикой, весьма немного, — да и те по большей части были связаны со специфическими нуждами раскопок, так что, оказавшись среди мятежников, он поначалу с трудом мог поддерживать беседу. К концу восстания он знал примерно двенадцать тысяч слов, при этом практически не умея читать на языке. Характерно, что, когда после войны издатель Джонатан Кейп предолжил Лоуренсу сделать перевод “Тысячи и одной ночи”, речь шла о переводе не с арабского, а с французского. Говоря с капитаном Лидделом Хартом, одним из самых обстоятельных его биографов, Лоуренс заметил, что не знал ни одного англичанина, который бы владел арабским настолько хорошо, чтобы, оказавшись на Востоке, хотя бы первые пять минут беседы мог сойти за уроженца арабского мира, — и сам он отнюдь не был исключением. Но при этом Лоуренс обладал неким врожденным обаянием и умением ладить с людьми, которое для местных жителей значило гораздо больше совершенного владения языком. Как–то Лоуренс приехал в Джебали в сопровождении одного из арабов, нанятых на время раскопок. На вопрос, как Лоуренсу так хорошо удается ладить с местными, араб ответил: “Он просто один из нас: все, что умеем и знаем мы, умеет и знает и он, причем порой гораздо лучше нас”. Иные поступки Лоуренса вызывали непонимание у его европейских коллег. Он мог прервать размеренную рутину работ и полдня обсуждать со своими рабочими какие–то тонкости их родовых взаимоотношений, старые легенды или просто местные сплетни. На замечания руководителя раскопок Д. Дж. Хогарта он лишь отшучивался и пожимал плечами, а через неделю тот обнаруживал, что за это время рабочие у Лоуренса “необъяснимым образом” сделали то, на что надо как минимум дней двадцать. Он разрешил арабам стрелять в воздух из ружей, если в раскопе обнаруживалось нечто действительно ценное или интересное. “Арабы — как дети, им нравится стрелять”, — объяснял Лоуренс. После этого количество находок и темп работ на его участке резко возросли.
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 24 августа 2012 11:38
👍
0
👎
Лоуренс, еще в школе увлекшийся фотографией,решил не тратить, как было принято до него, массу бумаги и времени на фиксацию обстоятельств находки того или иного предмета и его описание, а начал применять фотосъемку, что казалось нарушением всех канонов археологии; лишь со временем ученые убедились, насколько это облегчает работу. Однако в той ситуации Лоуренсом скорее руководила страсть к фотографии как таковой, а не стремление внести новое в методику полевой археологии. По возвращении Лоуренса в Англию молодым археологом, знавшим арабский язык и не один год проведшим в Сирии и Палестине, заинтересовалась военная разведка. Шла война, правительству и армии Его Величества требовались специалисты по Арабскому Востоку: Турция, под чьей властью находились эти территории, воевала на стороне Германии. Так волею судьбы (и благодаря рекомендации Д. Дж. Хогарта, сменившего роль ученого на роль военнно–политического консультанта) Лоуренс стал сотрудником MI–I, откомандированным в Каир.
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 24 августа 2012 11:40
👍
0
👎
[i]
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 24 августа 2012 11:44
👍
0
👎
[i]
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 24 августа 2012 11:44
👍
0
👎
[i]
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 24 августа 2012 11:46
👍
0
👎
[i]
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 24 августа 2012 11:48
👍
0
👎
Бернард Шоу со свойственным ему сарказмом заметил по этому поводу, что английское правительство вовсе не проявило себя неблагодарным по отношению к Лоуренсу. Оно предложило ему на выбор несколько назначений, ни одно из которых того не устраивало: после Версальской конференции он не хотел иметь никаких дел с родным государством. Тогда правительство предоставило ему возможность “самому обеспечить себя средствами к существованию, написав книгу обо всем, свидетелем чему он был, и безбедно жить на доходы с ее продажи. Ныне так делаются все состояния отставных министров...”. Лоуренс действительно сел писать книгу. Но он отказывался “делать деньги на крови арабов и турок”, так же как и на памяти друзей, с которыми бок о бок воевал в пустыне. Выйдя в отставку, Лоуренс скоро обнаружил, что ему практически не на что жить. Никаких сбережений у него не было. (Это тем более показательно, что за время арабской кампании через его руки прошло около полумиллиона фунтов стерлингов: он имел право по своему усмотрению распоряжаться специальным фондом, выделенным английским правительством для поддержки восставших. Кстати, издержки англичан на ближневосточную кампанию весьма ярко говорят о том, что именно Лоуренс сделал для Англии: все операции на ближневосточном театре во время первой мировой войны обошлись английским налогоплательщикам в 11 миллионов фунтов, а введение английских войск в Ирак во время восстания 1921 года — вывода которых из страны и добилась комиссия Черчилля — в 60 миллионов фунтов.) Арабы вовсе не спешили выразить Лоуренсу свою признательность и обеспечить какой–нибудь почетной пенсией. Они ограничилась тем, что поднесли ему золотой кинжал — знак власти шерифа. Некоторое время герой арабской войны вел в прямом смысле полуголодное существование. Безденежье и растущее отвращение к собственной славе заставили его под именем Джеймса Хьюма Росса завербоваться в Королевские воздушные силы. ВВС казались Лоуренсу неким мужским братством избранных. Реальность расставила все по местам. Начались дни обычной армейской муштры, к которой, в силу своего взрывного характера, Лоуренс менее всего был приспособлен. Поэтому вскоре он близко познакомился с полным набором дисциплинарных мер, предусматриваемых в британской армии для нерадивых военнослужащих. В частности, с тем, что значит провести неделю на уборке отхожих мест. Дополнительное напряжение — и внешнее и внутреннее — в казарменную жизнь Лоуренса привносили любого рода напоминания о прежнем его положении. Так, вернувшись вечером после грязной работы, он мог извлечь из кармана кителя пропахшее экскрементами письмо, полученное с утренней почтой, но еще не прочитанное, и обнаружить, что его приглашают на должность главного редактора в один из самых высоколобых английских литературных журналов — “Бель–леттр”. Или из блокнота нерадивого курсанта, стоящего навытяжку перед орущим на него лейтенантом, мог выпасть лист бумаги: верительная грамота, наделяющая предъявителя, полковника Лоуренса, правами полномочного представителя Великобритании на арабских территориях. Лоуренсу не удалось долго скрывать свое подлинное имя. Вскоре журналисты каким–то образом докопались, что герой войны служит простым курсантом Королевских воздушных сил, а начальство Лоуренса узнало, что тот сочиняет книгу про армию, где военные предстают отнюдь не в лучшем свете, — и разгорелся скандал. Вызванный для объяснений, Лоуренс теряет над собой контроль. Армейский психиатр признает его ограниченно вменяемым, и Лоуренса с позором изгоняют из ВВС. Когда вся эта история докатилась до Бернарда Шоу, Лоуренсу симпатизировавшего и даже взявшегося редактировать оконченные к этому времени “Семь столпов мудрости”, тот отправил “Россу” весьма резкое письмо: “Подобно всем героям — и, должен прибавить, всем идиотам, — Вы чересчур самоуверенны... Вы должны были вести себя иначе, а теперь — теперь бесполезно отрицать, что Лоуренс — это Ваше подлинное имя. Это Вас не спасет... Вы — Лоуренс и будете им до конца Ваших дней и даже после смерти — вплоть до конца того периода, который мы называем “новейшей историей”.
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 24 августа 2012 11:51
👍
0
👎
Лоуренс крайне болезненно воспринял все происшедшее.В армии он искал забвения своего “я”, некоего освобождения от груза ответственности и памяти. Жестокость и лишения, через которые он прошел во время войны в пустыне, подорвали его психику: фактически он находился на грани сумасшествия. В нем видели героя, гениального полководца, а он ненавидел свою роль в истории, считая себя предателем, ибо то единое арабское государство, ради которого сражались его друзья–повстанцы, так и не было создано: восстание стало разменной монетой в политике великих держав. Образ полководца, который ему усиленно навязывала пресса, претил Лоуренсу еще больше; его опыт резко отличался от опыта военных гениев вроде генерала Людендорфа. Те лишь отдавали приказы и редко видели истинные последствия их выполнения: цифры военных потерь, ложащиеся на штабные столы, не дают представления о перекошенных болью лицах убитых, окопных вшах и тому подобном. Лоуренс же даже самые жестокие вещи вынужден был совершать своими руками. Он лично пускал под откос поезда, и на него падали окровавленные куски тел, поднятые в воздух взрывом, — и он сам приводил в исполнение смертные приговоры в повстанческой армии, ибо никто из арабов не решался этого сделать, опасаясь кровной мести родственников, хотя порой то был единственный способ предотвратить предательство, измену или малодушие. И вот теперь он хотел спастись от воспоминаний, прикрывшись личиной чужого имени, затерявшись в безликости армейских рядов сгинуть, раствориться. Вскоре после увольнения из авиации он — под фамилией Шоу — вступает добровольцем в танковый корпус. Позже он признается, что это было одной из величайших ошибок в его жизни. Сослуживцы по корпусу оказались людьми на редкость ограниченными. Да, Лоуренс хотел причаститься простоты, прозы жизни — но не до такой же степени! А тут, когда, мучимый ночными кошмарами, навеянными воспоминаниями о войне, он стал кричать и перебудил всю казарму, ему просто–напросто устроили “темную”. “Лицо разбито, сломана нога, когда–то поврежденная на войне... Кажется, меня били четверо... Унизительно — и очень больно”, — пишет он старым друзьям. Единственной отдушиной для него стала безумная езда на мотоцикле: ощущение риска напоминало ему, что он еще жив. “Все это — сумасшествие; порой я задумываюсь, до какой степени я безумен и не станет ли психушка моим следующим пристанищем...” — проговаривается он в одном из писем.
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 24 августа 2012 11:53
👍
0
👎
[i]
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 24 августа 2012 11:55
👍
0
👎
[i]
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 24 августа 2012 11:57
👍
0
👎
[u]
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 24 августа 2012 12:00
👍
0
👎
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 24 августа 2012 12:04
👍
0
👎
Обзор творчества Херцога на сайте Нью-Йоркского музея истории киноискусства As the aging New Wavers get their renascent moment in the new-century Klieg light, the restless beauty of their old cultural heyday comes at us anew but also often bearing the burden of obsolescence and nostalgia. Not so with Werner Herzog, enjoying his autumnal peak as a reborn Angeleno and as the millennium's most provocative documentarian. Little or nothing of his oeuvre dates, and his cataract of new films represents both the fruition of his career questions and an extension of them. But even as he's primed for the world-over retrospectives he's already receiving, and the honorary Oscar he'll probably get, Herzog still endures the old condescending labels: crazed nomad, life-risking psycho, the New German Cinema's most market-uncooperative coyote, victim of Spielberg-era popularization, voodoo-or-die man of outrageous principle, and recalcitrant visionary forced to make documentaries because he couldn't be trusted with fiction-feature budgets. Herzog's achievement remains misunderstood, especially insofar as it's seen as divided between two opposing camps: scripted movies and "found" non-fiction films. Herzog makes one kind of film; everything he does is Herzogian. In the cinematic circus of the illusory, where other filmmakers are lauded for their "style" and "effect," Herzog is the Ludditic deliverer, insisting on the vitality of the actual. Let's call him the primeval postmodernist. It was, after all, the cry of Godard, coming late to cinema and wailed over the city of arch modernists (Bergman, Antonioni, Kurosawa, Welles), that demanded the eloquence of art be intrinsically entwined with the facts of living, not an artful, rarefied abstinence from life but part of its flow, as much as music, food, sex, sleep, politics, love. Anything else is prevarication. The hermetic significance of the art object gave way to a flux in meaning and a fluid intercourse with the world in which it was created. The major directors in the charge Godard led (Rivette, Pasolini, Parajanov, Chytilová, Straub & Huillet, Watkins, the Japanese New Wavers, etc.) each staked a unique claim on the battlefield. But from his first feature (1968's Signs of Life, with its famous hypnotized chicken) to his newest (2007's Encounters at the End of the World), Herzog has been cinematic postmodernism's Sir Richard Burton, its Odysseus. Though he might well have been more temperamentally suited to carving out a niche alone on the cultural frontier, Herzog was actually fortunate to have emerged when he did, into the melee of New Wave licentiousness. He was a Rimbaud lucky enough to have found himself of age in the era of Art Film unorthodoxy, explosive film festival culture, and the awakened aesthetics of the long take. Conquering nothing but always venturing forth, Herzog has borne witness, sometimes imprecisely but always faithfully, to the life beyond moviemaking, the river-flows and jungle growths and desert deteriorations and human failures in the face of nature's inexorability, all to the purpose of making your interface with his life-and-death ordeals more than just watching, but living. Therein lies a seeming contradiction: Herzog has always been easily characterized, even by himself, as prioritizing filmmaking over life, but he's actually always insisted that film can find its authenticity only by submitting to the dangers and serendipities and wonders of the world outside the frame. What could be more postmodern, or self-reflexive, than Herzog's extra-cinematic legacy of production adventures and magical thinking, as it all can be read on the scarred visages of the films themselves? Just as Herzog's filmmaking has always been a kind of bring-it-on personal performance art as much as a creative labor intended to result in a finished product, his fiction films have been documentaries, and his non-fiction films have been elaborate contrivances. These are market distinctions anyway, for which Herzog has historically had little use. The rest of the world saw in Aguirre: the Wrath of God (1972) and Fitzcarraldo (1982) a headlong attainment of on-location realism, but Herzog saw a reality he helped to create (the narrative), plunging through a reality he could only hope to experience in awe (the jungle). While we categorize Lessons of Darkness (1992) and Grizzly Man (2005) as documentaries, Herzog devised them as mythic episodes in an epic tale of humankind's larky, deadly, often disastrous efforts at confronting the Earth's most extreme kingdoms. Too often, cant about "smudging" or "erasing" the boundaries between documentaries and narrative fiction films boils down to the simplified concept of the mock doc or Errol Morris's impressionistic window-dressing. But when it comes to Herzog—and Abbas Kiarostami, whose Koker films and Close-Up (1990) exhibit a powerful proto-Herzogian strategy that's never been acknowledged—the "gray area" between the forms spreads to enfold the entire experience. On the simplest level, Herzog shoots as if everything in his films is happening for the first time, and he just happened to catch it: there's no discernible fictionality in the artlessly full-frontal acquaintance with real tribes-people in Aguirre and Cobra Verde (1987), the boat careening through the rapids in Fitzcarraldo, the Mexican catacomb skulls that launch Nosferatu the Vampyre (1979), the virtual entirety of Fata Morgana (1971), etc. (At other times, Herzog mocks his own "realness"—witness the final send-off of Timothy Treadwell's ashes in Grizzly Man, posed and photographed like a stilted home movie.) His visual choices, even when obviously designed for the camera, represent a kind of extreme realism, so much more convincing than today's in-vogue handheld jitters (that is, if you measure your realism by the integrity of the information it imparts, not the degree to which it calls attention to its own unnecessary sloppiness). You never doubt watching a Herzog film that the locations, the risks, the discomfort, the sense of physical peril and lostness, the extraordinary feats of will, are all genuine. Authenticating the context for filmed action has been Herzog's most personal and unique tenet. Cinema cannot be faked, Herzog maintains. It is not a dream factory but the road to a tangible utopia; the act of watching something bizarre and unreasonable and poetic happen in real time was always his end-game, his prize ring. Every piece of his celluloid prioritizes the extraordinary realities Herzog has filmed and not the film project itself; the camera is merely part of and witness to the landscape, the landscape is not there for the camera. For everyone else, the behind-the-scenes debacles, circumstances, and miracles are simply audio-commentary fodder, but Herzog's reality continues in four dimensions whether a camera is rolling or not. (Pick your favorite story, but the see-for-yourself odysseys of 1977's La Soufrière and Les Blank's Werner Herzog Eats His Shoe, from 1980, make the point with a thwack, both of them as much symbolic-political actions as movies.) So why would he think to, need to, differentiate between fiction and non-fiction? His hunt for "ecstatic truth" has brought him, ironically, to many famous lies and fabrications (including manufacturing a fake Blaise Pascal quote for Lessons of Darkness), and of course Herzog's documentarianism isn't your granddad's cinema vérité—though it does echo the semi-sincere processes of genre pioneer Robert Flaherty. Paradoxically, Herzog has never expected reality to be adequately Herzogian, or "ecstatic," all the time, and in his recent work the notorious manipulations and poeticizations have reached critical mass, and must be taken as a trope unto themselves. Grizzly Man may be their most evocative test case: a Herzog film composed to a large extent of rather Herzogian footage shot by an obsessive dead man (killed by natural forces and hubris in a way similar to what we might've expected to befall Herzog years ago), edited for maximum crazy lyricism, and then narrated and hosted by Herzog, as the film's very questionable and subjective presiding god, who feels no compunction about telling us what he won't show us and talking over the footage to engage in a one-sided debate with the original filmmaker, about man and nature and the filmmaker's own obliviously self-destructive actions. The irony gets thick as cold potatoes when you consider the film's success—it's been popular among Americans who'd never heard the name Werner Herzog, primarily because the subject was "real" and reality-show mortal in a way Discovery Channel shows rarely are. Who woulda thunk: Werner Herzog's When Animals Attack? One can imagine Herzog remaking it across implicit fiction/non-fiction lines, as he remade Little Dieter Needs to Fly (1997) as Rescue Dawn (2006), with the post-suicide-attempt Owen Wilson as Treadwell, restaging the original video footage and finally giving Treadwell the showbiz glory moment he so badly wanted. The White Diamond (2004) has its own ambiguous relationship with its own subjects (obsessive Brit scientist, wily Guyanans, Herzog's own presence in the jungle as a coopting white man), and allows native proscriptions to dictate what he'd reveal visually in the film and what he wouldn't (as he also did, fictionally, in 1984's Where the Green Ants Dream). But perhaps the greatest amount of slippage emerges from The Wild Blue Yonder (2005), a mock-doc science fiction elegy made possible by genuine non-fiction footage. Brad Dourif, aged and wild-eyed and pony-tailed, glares directly into Herzog's camera from a ghost-town streetcorner, and recounts in a fuming rant the story of his race—aliens from the edge of Andromeda who landed here years ago, after their world had been ruined, and failed miserably to either establish a cooperative kingdom on Earth or even assimilate. "We suck," he spits, as he also recounts the parallel story of a human space voyage sent to locate an inhabitable world as ours devolves into polluted chaos, discovering the aliens' abandoned planet instead. The primary purpose of the somewhat cockamamie story woven in the narration is to emphasize and poeticize the extraordinary footage we see: previously unreleased images of life aboard the NASA shuttle mission STS-34 sent into orbit in 1989 for purposes of launching the Galileo spacecraft at Jupiter. Here's Herzog at play in the fields of absurd physics, rapt as the astronauts float in no-gravity space, attend to personal hygiene with surreal difficulty, and sleep strapped to the wall, all of it given alternate explanations fueled by the emotional tribulation of space-lost loneliness. The crowning flourish is the humans' arrival at the alien planet: Herzog uses breathtaking footage shot—by someone else—in the waters of the Antarctic to depict a barren, blue world with a murky liquid atmosphere and a sky of ice. Overflowing with fictional context, The Wild Blue Yonder is still at its core a documentary, an album of visions of reality framed by confabulation, designed to unleash the Blakean unreality within ordinary earthliness. The vibrance of the actual is what matters—by the time you get to Encounters at the End of the World, with its patient and affectionate portrait of Antarctic research-lab eccentrics and the humbling landscape they blithely inhabit (and the deranged penguin Herzog finds marching suicidally out into the void), you could be forgiven for wondering if we don't in fact dwell on Planet Werner, and live each ordinary day largely ignorant of the fact. Which may suggest why Herzog has become an accepted and hallowed figure in the English-speaking filmscape—he's the closest thing we have to a Gurdjieff-with-a-camera. His images, seasoned with his peculiarly apocalyptic pronouncements, can be seen to possess totemic weight, intent on altering physical matter or rescuing a society poisoned by materialism. (A recent profile of him in The New Yorker—a sign that he has finally left a bullethole in the mainstream's windshield—painted him as a headlong mystic, while a Harper's portrait, by Tom Bissell describes every coincidence and irony, of which there are always truckloads, as if they were evidence of Herzog's extra-human relationship with the cosmos.) This dynamic may not be as silly as it seems at first: from any perspective, modern pop culture has become dominated by the distanced and vaguely unsatisfying "reality" of reality shows, YouTube, virtual communication, everything-cams, and so on (piled on top of the past decades' transformation of everyday life into a car-transported, televisual, risk-insulated middle-class hermitage). It could be that a new audience, acclimated to the sedentary normalcy of techno-consumerism, has begun to find in Herzog's ambivalent extremities a galvanizing forge of legitimate, concrete, exploratory experience. I cannot imagine growing up in a society in which electronic screens were the primary vehicles for personal exchange and cultural expression, but if I had, the typical Herzog experience (the inaugural mountain pan in Aguirre, say) might appear to me as a Godly message handed down to ameliorate my tech-choked emptiness. Perhaps all along, Herzog has been waiting for our neediness, for our starvation for authentic images, to reach its tipping point, and has now stepped out of the hinterlands ready to oblige.[url=http://www.movingimagesource.us/articles/outskirts-of-the-kingdom-20080604]источник[/url]
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 24 августа 2012 12:10
👍
0
👎
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 24 августа 2012 12:11
👍
0
👎
Андрей Плахов Всего 33 ЗВЕЗДЫ МИРОВОЙ КИНОРЕЖИССУРЫ Книга известного кинокритика Андрея Плахова содержит уникальный материал по современному мировому кинематографу. Тонкий анализ фильмов и процессов сочетается с художествен­ностью и психологической глубиной портретных характеристик ведущих режиссеров мира. Многих из них автор знает не пона­слышке Опыт личных встреч и оригинальность впечатлении делает чтение книги увлекательным не только для киноманов, но и для широкого круга читателей.[url=http://yanko.lib.ru/books/cinema/plahov33.htm]ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ[/url] 12 ГЛАВА ПОСВЕЩЕНА ВЕРНЕРУ ХЕРЦОГУ
Комментарий скрыт
Показать
Ответить 24 августа 2012 12:15
Зарегистрируйтесь, чтобы оставлять комментарии